Проект «После всего / После всех». Часть первая «После стула» - это по сути два разных проекта, объединенные в одну выставку.

Первая часть связана с новыми технологиями и здесь наш основной интерес - это расширение возможностей традиционных медиа с помощью нейросетей. Могут ли нейросети принести новую визуальность в живопись и скульптуру? Возможно ли сотворчество между художником и искусственным интеллектом? Есть ли смысл внедрять новые технологии в традиционные медиа искусства? Этот вопрос мы изучаем уже больше года. Я и художник Иван Плющ отобрали ряд понятий, которые показались нам ключевыми с точки зрения физического аспекта жизни человека и составили дата-сеты по этим проектам. Подобно Бьерну и Хилле Бехер, которые делали фотографии одного и того же, мы собирали фотографии понятия: «стул», «дом», «ты», «я», «религия», «война», «оружие», «солдат», «порно». Казалось бы достаточно концептуальная, холодная и скучная практика сбора информации об одном и том же, оживающая с помощью алгоритмов нейронной сети и превращающаяся в полуабстрактные кадры, где очертания понятия лишь угадываются, а зритель подобно алгоритму сети должен испытывать апофению, могут вызывать вопросы с точки зрения того, что может быть показано зрителю в государственной институции. Часть работ была снята с выставки, мы хотели переименовать все работы в «После стула» (он не вызывал сомнений в возможности показа) и так появилось дополнительное название у проекта. В итоге: на всех текстах и афишах висит большой знак «18+» (5% от всей картинки), потому что сотрудники музея посмотрели видео, представленные на выставке, и у них возникло ощущение, что «видео достаточно сильно сносят крышу, и зритель в таком состоянии может реагировать слишком непредсказуем)». Так из холодного концептуального проекта, где мы пытались в инсталляцию Йозефа Кошута подставить четвертый цифровой стул, выставка превратилась в работу с чем-то запрещенным. С чем? Никто толком сказать не может, но уже сами слова «порно», «война», «религия» пусть и абсолютно лишенные какой-либо оценки вызывают некое ощущение, что ты стоишь уже на какой-то грани.

Так у проекта появилась вторая часть, которая разворачивается на полу выставки. Зрителей встречает грязная, в пятнах и дырах красная дорожка, которую на подобие мощей святых достали нам, чтобы напомнить о величии прошлого. Вот только прошлое это уже изрядно истлело, истрепалось и потеряло величие. Куски этой дорожки тонут в опилках, которые будто песок или грязь, идут вдоль всех стен экспозиции. Тут впору вспенить «Ревизора» Гоголя: «Что это за скверный город! Только где-нибудь поставить какой-нибудь памятник или просто забор - черт их знает откуда и нанесут всякой дряни». Куски микросхем, опилки, дорожка будто просто сметены к стенам экспозиции - это и наша разрушенная культура, и наука, и пресловутое «величие». В первом зале экспозиции можно увидеть скульптуру гигантского стула, большого, несоразмерного, грубого, где вместо ножки - кусок кривой арматуры. Стул - метафора современной России: на нем нельзя сидеть, он груб и неприятен, но он все еще может стоять. Во втором зале - стул лежит на боку. Он также засыпан опилками и красной дорожкой: некогда величественный и прекрасный, он тонет в грязи современности. Последний стул - покосившийся трон, без сидения. Официальный текст говорит о разрушении реального мира, но есть ощущение, что разрушение и инфраструктуры, и культуры, и науки происходит локально. Таким образом, художник оказавшийся в изоляции, а искусство превращенное в субкультуру обращается к цифровому миру и технологиям и обращение это вполне симптоматично.
Получилось, что выставка «После всего / После всех» описывает ситуацию современного искусства в России, где художник, лишенный финансирования и оказавшийся в культурной изоляции, может делать две вещи: дешевые инсталляции с высказыванием той или иной степени внятности или искусство, работающее с технологиями: они актуальны, интересны и доступны. Технологии по сути безвредны и и можно до определенного предела показывать в государственных учреждениях. Невозможность говорить о любых острых темах приводит к эскапизму в искусстве, бормотанию, дополнительным неофициальным текстам или отсутствию высказывания как такого. И, конечно, рассуждая про стул и технологии я легко могу написать текст про развитие ризомы Делеза или системы вещей Бодрийяра или новый вариант смерти автора того же Ролана Барта, но говорить хочется о том, что происходит с нами и искусством здесь и сейчас, с нашей культурой и наукой, превращающимися на наших глазах в труху, валяющуюся под ногами.